Тексты 1998 года о публикациях на сайтах «Лавка языков», «Виртуальные суси», «Полнолуние» и т.д.
Джек КЕРУАК “На дороге” (отрывок)
Йозеф ШКВОРЕЦКИЙ “Легенда Эмеке”
Маргерит ЮРСЕНАР “Грусть Корнелия Берга”
Виктор ШНЕЙДЕР “Сестра Моя Краткость”
Джон ФАНТЕ «Подожди до весны, Бандини»
Леонид ЗЕЙГЕРМАХЕР “Прохожие и время в ребусном
плаще" и другие рассказыСтив
МАРТИН «Изменения в памяти после пятидесяти» и все остальноеЮлиана ПАВЛЮШИНА “Переходный
Пешеход” и “Забобровный Мир”Раймонд
КАРВЕР “О чем мы говорим, когда говорим о любви”
Уильям БЕРРОУЗ “Интерзона”
Удолбаный Достоевский, вот что такое «Интерзона» Берроуза. Первая вещь “Палец” – прямая вариация на тему “а не тварь ли я дрожащая?”. Последняя – этакий туристический проспект для тех, кто всеми способами пытается уйти от самого себя. Но сделано – хорошо. Затягивает. Если б только не доминирующее заигрывание с мальчиками и не злоупотребления с “вредными для организма уколами”...
Джек КЕРУАК “На дороге”
Странная романтика, за которой и страх перед жизнью, и надежда, и вера и бессилие, и отчаяние. Но в основе всего убеждение – “делай что должен, и будь что будет”. Язык напоминает, собственно, дорогу. Фразы, вроде бы и длинные, но внутренняя энергия, драйв, сумасшедшие. Дух времени заразителен. Остается только позавидовать. Весь отрывок пронизан предвосхищением чего-то такого, что вот-вот должно произойти, и то, что должно произойти – хорошее. Независимо от того, что действительно может произойти потом.
Йозеф ШКВОРЕЦКИЙ “Легенда Эмеке”
Преисполненный впечатлениями пишу. Местами ассоциировалось с Сашей Соколовым. Где-то в перечислениях, в манере. Но с другой стороны ерунда все ассоциации и сравнения. Здесь все зависит от того, кого раньше прочитал. Я, видимо, подсознательно, скучал именно по такой прозе. Умной, прозрачной. Отвечающей термину «изящная словесность». ЛЕГЕНДА, таким образом, восполнила пустоту. Если Шкворецкий всегда так пишет (или писал), то в моем лице он явно обрел одного из самых внимательных читателей. Душа и глаза просто отдыхали. Похожее впечатление у меня было, когда я читал Соколова (ага, вот откуда ассоциации: в одинаковых ощущениях). ЛЕГЕНДА — это шедевр.
Чарльз БУКОВСКИ
Несколько моих слов в форме эссе о творчестве этого автора лежит .
Маргерит ЮРСЕНАР “Грусть Корнелия Берга”
По моему, в переводе вещь немного проигрывает. Улавливаются длинноты, которые ломают темп. Некоторые фразы читаются со второго захода. В целом же, напомнила мне Ирвина Стоуна с его биографиями Ван Гога и т.д.
Приятный рассказ.
Виктор ШНЕЙДЕР “Сестра Моя Краткость”
В жизни смешного намного больше, чем в литературе. Почему? Быть может, оттого, что многие веселые люди пытаются в своих произведениях быть серьезными мыслителями, обуреваемыми проблемами мироздания? Ироничные, остроумные, а главное — краткие, стихи Шнейдера продолжают традиции (или развивают, или придают свое звучание «жанру» в целом — сами выбирайте) Игоря Губермана и бесконечно мною любимого дедушку Вадима Шефнера, чьи стихотворные жемчужины рассыпаны по всему циклу «Сказки для умных». Легко запоминаются, с успехом цитируются, а что еще может быть лучшим комплиментом?
Не удержусь от хотя бы одной цитаты:
В окне от ветра дуновенья
снежинки начали плясать,
И вдруг я понял, что не гений,
А значит — незачем писать.
Рафаил ЛАШЕВСКИЙ. Стихи.
На «Виртуальных Сусях» набрел на стихи Рафаила Лашевского. Те же короткие формы четырехстиший, двухстиший, что и у предыдущего автора. Интересные рифмы. Традиции Баркова в интеллигентной форме стыдливых многоточий. Забавно, мило, хорошо. Однако, между Шнейдером (как ближайшим найденным
мною аналогом) и Лашевским, я бы предпочел Шнейдера.
Дмитрий КОВАЛЕНИН “Кофейные Зерна”
Переводчик Коваленин много интереснее Коваленина-писателя. Не скованный авторским текстом, в своих вещах Коваленин позволяет себе разгуляться. Получается в итоге, что, на мой взгляд, рассказы перегружены словами, образами. Техника хорошая, самобытная, но складывается общее впечатление, что сквозь чеканную вязь метафор иногда теряются живые люди. Рассказы душевные, искренние, но присутствует в них некая, совсем чуть-чуть,
нотка бахвальства: «Я в Японии живу». Или мне просто так показалось?.. Но, с другой стороны, это не хорошо, и не плохо. Живи я, скажем, в Америке, немало бы рассказов начинались со слов «Я встретился с этим черным в баре
на углу Сорок второй и Бродвея»...
Джон ФАНТЕ “Подожди до весны, Бандини”
Значительная часть читающей публики судит об американской прозе по Хэму, Фицу, Фолкнеру и Сэлинджеру. Более “продвинутые” могут припомнить еще несколько имен: Уильям Сароян, Стейнбек, Теннеси Уильямс, Джон Чивер, Шервуд Андерсон, конечно же, Апдайк и Норман Мейлер (я перечисляю переводившихся в советское время). Картина вырисовывается быть может не полная, но достаточная, чтобы составить определенное впечатление об уровне, глубине, основных мотивах.
Переводы американской прозы в «Лавке Языков» (может и еще какие где есть, но мне пока не попадались) вскрывают литературу, которая по своему уровню не то, чтобы хуже или лучше вышеперечисленного
легиона, а просто иная. Это как высадиться на остров с другой стороны. Там – песчаный берег и зеленые пальмы. Здесь – камни и холодный ветер. Но остров – один и тот же.
“Подожди до весны”, в принципе, обычный американский роман. Но обычный в данном контексте не значит – плохой, средний. Обычный здесь – о жизни. Фанте удалось точно описать жизнь нищих итальянцев на чужой земле, что начинаешь сопереживать как-то сразу всем. Даже противной бабке Тоскано, у которой «...свисавшая пластами плоть шевелилась с меланхоличностью подтаявшего воска...» Фанте заставляет едва
ли не рыдать вместе с одним из героев — Артуро из-за «...Под слоями белья и занавесок, которые его мать берегла, пока “у нас не будет дома получше”, под лентами и ползунками, которые когда-то носили они с братьями, он нашел фотографию. Ах ты ж! Он поднял ее к свету и уставился на чудо этого милого лица: вот мама, о которой он всегда мечтал, эта девочка, и двадцати еще нет, чьи глаза, знал он, походили на его. А не эта изможденная женщина на другой половине дома, с худым измученным лицом, длинными костлявыми руками. Знать бы ее тогда, помнить бы все с самого начала, впитать бы уют ее прекрасного чрева, жить бы, помня все с самого начала, однако ни черта он с того времени не помнил, она всегда была такой, как сейчас, изможденной, с этим томлением боли, с большими глазами кого-то другого,
со ртом, что стал мягче, будто она много плакала. Пальцем он провел по контуру ее лица, целуя его, вздыхая и бормоча о прошлом, которого никогда не знал...»
Сложно выделить главного героя. Все главные – даже возникающий только в эпизодах Рокко. Они все – одинаково несчастны. Что дает повод чувствовать Бандини себя победителем в странном поединке между собой и богатой одинокой американкой с ее черными каминами. Ведь “...И каменщики, и президенты колледжей — все они одним мирром мазаны. Разница лишь в том, где и зачем...” Сочувствуешь Марии, забитость которой
напоминает забитость всех бедных женщин “Ну где еще на земле можно найти боль сильнее, чем в собственной душе?” на всей земле. Тут я даже вспомнил Альберто Моравиа — “Римские рассказы” и тот роман, по которому был фильм с Софи Лорен. Про войну и как Лорен с дочкой отправляются из Рима в провинцию. Однако, здесь же, Мария – истинная вспыльчивая и яростная в гневе итальянка. “...поскольку хоть у Марии и не было аттестата, она могла прочесть мучения мужчины на счетчике его страсти...”
Сам Свево – по-своему мудр, и вообще, натура цельная. “Свево как-то сказал: если Бог — во всем, зачем я должен ходить в церковь по воскресеньям?..” И Артуро просто слепок своего отца, в котором нежность к матери переплетается с ненавистью к ней же. Его мысли о церкви перекликаются с Холфилдом, но Холфилд – циничнее (может оттого, что старше?), Однако у Артуро это выходит непосредственнее: “...Поэтому Артуро был довольно-таки уверен, что в ад после смерти не попадет. По двум причинам. Исповедь и то, что он быстро бегает...” “Крутой парень”, как Артуро сам о себе думает трогателен в первой любви к Розе: “...Все утро он писал Розе записки и рвал их одну за другой.” Обычный мальчишка, который не
умеет подделываться под других: «...Сестра Селия заставила класс читать “Другого мудреца” Ван-Дайка. Артуро скучал: ум его был настроен на другую, более здоровую литературу, которую можно найти в грошовых журнальчиках...”
Вне оценки, вне обсуждения описание того, как Бандини, оставшись в одиночестве в доме богатой дамы ходит по дому, открывает шкафы, трогает белье “...Перед ним приоткрывался новый мир, и ему хотелось узнать его хорошенько. Только это и ничего боле...” Только подлинный мастер мог написать так:
“...а клочья ее блузки ручейками лились из его сжатых кулаков.” И подобных жемчужин в романе немало. Финал романа, когда отец и сын возвращаются Домой – глоток надежды для всех, у кого сердце осталось сердцем: добрым, гневным, ждущим, живым. Немного тепла в промозглые души. “...Не успел он договорить, как что-то крохотное и холодное коснулось его руки. Он увидел, как она тает — маленькая снежинка, похожая на звездочку...”
Книга по силе воздействия, мощи, проникновения в душу подростка, мужчины равнозначна “Над пропастью во ржи”, по тонким нитям женской психологии – “Мама, я тебя люблю” Сарояна, перечислять можно долго. Многими моментами он, по-моему, превосходит Хэнка (хотя все сравнительные характеристики – чушь). Безусловно, Фанте – классик американской литературы и это не громкие слова.
Джон ФАНТЕ “Дорога на Лос-Анжелес»
Я попытался высказаться о Фанте чуть раньше, и добавить, в сущности, нечего. Роман сюжетно развивает рассказ о жизни Артуро Бандини. Мне сложно что-либо сказать определенное, повторюсь, это действительно — великая литература, нашедшая своего читателя и в России. Мне думается, что переведи Фанте в одно время с Сэлинджером, Воннегутом, Фитцжеральдом, Хэмингуэем, то наши «шестидесятники» были бы совсем другими. Романы Фанте пришли в Россию позже, чем должны были прийти и той, массовой реакции, сейчас уже не будет. Но оставляю за собой мнение, что спустя некоторое время, знание прозы Фанте, Карвера, Буковски будут служить опознавательными знаками, какими были когда-то знание творчества вышеозначенных авторов.
Леонид ЗЕЙГЕРМАХЕР “Прохожие и время в ребусном плаще" и другие рассказы
Я вдруг обнаружил одну странную закономерность: чем причудливее фамилия, тем заковыристее творчество хозяина этой фамилии. Рассказы Зейгермахера я бы определил как «Борхес для бедных». Хорошо написанная игра мыслей. Фейерверк парадоксов. Буффонада загадок. Вербальный сюрреализм. “Рассказы из подстаканника” составляют исключение, так как сделаны в духе «Максима и Федора» для ортодоксальных буквоедов.
Стив МАРТИН «Изменения в памяти после пятидесяти» и все остальное
Писать легко. И известный комедийный актер Стив Мартин продолжает лицедействовать на бумаге. Умные, подчас издевательские, пародии на «общеобразовательные» статьи в рекламных журналах, на любовную переписку, на политические заявления, на ультиматумы и просто смешные истории. Юмор во многом идет от игры слов, от тонких стилизаций, вспоминается Марк Твен, и даже миниатюры Ярослава Гашека. В жизни всегда есть место абсурду. Глупо ко всему относиться всерьез. И Мартин не устает напоминать об этом.
Юлиана ПАВЛЮШИНА “Пешеходный Переход” и “Забобровный Мир”
Достоверность нереального. Дневник того, как будет. Не так ли писал Филип Дик? Будущее, которое уже свершилось. Без объяснений и ответов на вопросы. Вот мир, в котором вы можете быть. Хотите — живите, но соблюдайте все правила, не хотите — дело нехитрое. Нет лишних эмоций в тексте, все подчинено одному. Что встречается нечасто. «Забобровный Мир»... Странные они, эти бобровники. Живут себе и не знают, живы ли. Делают, что хотят. Думают обо всем сразу. А их еще и изучать пытаются. Уж не мы ли это? Финал, вернее, «не начало»,
как сказано в тексте — вне обсуждений, вне терминов «хорошо — так себе». Один из редчайших случаев, когда что-то просто ЕСТЬ...
Алексей ВАГРАНТ «Избранное и только для Вас»
Небольшой сборник коротких ироничных историй, в которой героями являются и звери, и Бог, и мы с Вами, оставил у меня приятное впечатление. Есть законченная форма, игра слов, читать, во всяком случае, не скучно и чувства зря потраченного времени также не возникает. Однако иногда эти произведения напоминали мне по складу мысли, по природе юмора, образцы 16-ой полосы в «Литературной газете». Не достает неожиданности, какого-то интересного поворота.
“Веселые Сказки”
Лучшие писатели — дети. Веселые сказки написаны детьми 10-12 лет. Я не знаю, работал ли кто над ними, или же это самостоятельные произведения, но получилось великолепно. Вспоминается Борис Шергин. Искренние,
непосредственные, выразительные. Интересно, эти дети на самом деле так разговаривают как пишут (то и дело встречаются «северные» окончания в словах — «выпускат», «летам», «сплошна»)? Или удачная стилизация? Даже
как-то не верится, что такое еще возможно...
Хантер С.Томпсон “Цена рома”
История о том, как даже американцам бывает плохо в чужой стране... В стиде я не заметил ничего для себя нового, но судя по всему, «новое» здесь не является целью. Хорошо рассказанная история – жанр вечный, который переживет и пост-модернистские изыски и всякое такое.
Раймонд КАРВЕР «О чем мы говорим, когда говорим о любви»
Сборник рассказов Карвера, наконец-то, выставлен целиком. Более глубокой и выразительной прозы я не читал давно. Карвер пишет языком будней, повседневности, рутины, намеренно, я полагаю, лаконично, избегая глубоких метафор и не пускаясь в домыслы и рассуждения. Однако, возможно, благодаря именно такой технике и достигается эффект. В основе каждой новеллы лежит обычная история, которая находит совершенно неожиданное
преломление. За упорядоченной и размеренной жизнью героев новелл Карвера скрываются трагедии. Невостребованность, страх и невозможность изменить жизнь и так далее. Причем Карвер абсолютно лишен менторства, но полон сочувствия. Америка предстает серой, скучной до оскомины, одноэтажной страной. И жители ее — утратившие последнюю надежду на хоть какие-нибудь перемены обыватели. «Нам говорят, что нет причины для тоски, и в этом ее главная причина», припомнились строки.
Лена ВАСИЛЬЕВА «Город» и «Зеркала»
К «дамской поэзии» я склонен относиться с известной долей скептицизма. Как правило, стихи женщин — рифмованный дневник о неудачных романах, или же грезы о Нем, единственном. И тем радостнее и удивительнее
знать, что Лена Васильева не кружится в хороводе поэтесс, чьи стихи выросли на почве «страданий» под дождями из слез. В стихах Васильевой я услышал свой, неповторимый, голос. Четко оформленную авторскую интонацию. У Васильевой (не знаю, работает ли она над этим) есть свой ритм (я не критик поэзии, но мне кажется, что наличие своего «авторского» ритма — одно из составляющих, отличающих поэзию от рифмоплетства). Поэзия Лены легка и трогательна. Образы не надуманны и светлы. Хотя, к правде сказать, Лене иногда изменяет чувство меры и вкуса, но это, в сущности, такая фигня по сравнению с общим приятным и хорошим впечатлением.
Сергей БОЙЧЕНКО «BROTHER WINNIE RHYMES»
Одно я время мне импонировали песенки Лаэртского. Мне нравился в них оптимистичный дебилизм, незамысловатая музычка. На фоне глубокомыслий остальных рокеров песни Лаэртского казались веселой кунсткамерой. То же и со стихами Бойченко. Всевозможные вариации на тему Винни-пуха (Винни — муромец, Пятачок-попович т.д.) Постмодернистские пляски на детских идеалах. Своевременный абсурдистский душ на воспаленные так называемой «серьезной поэзией» мозги. Но смешно. Запоминается. Можно употреблять в качестве цитат к подходящим случаям. Нелюбители ненормативной лексики могут усмотреть в стихах Бойченко пошлость, но это — на совести читателя, а не автора. Ведь, как известно, «кролик — почти что зая»...
Ася ПЕКУРОВСКАЯ “Довлатов Без Мифа”
«Тетя Ася» российской словесности пытается, как ас по образованию, отбелить свой образ, посредством демонстрации грязного белья... Бывшая жена, прославленная в «Винограде» и «Филиале» рассказывает о своих «злоключениях» о том, что ей довелось пережить. Пишет она хорошо, с размахом талантливого репортера скандальной хроники (если таковые у скандальной хроники существуют). Но все ее запоздалые раскаяния и попытки обратить на себя общественность работают не на нее, а на Довлатова. Чтобы там уже ни писалось, не говорилось, писателем остается Сергей Донатович, а не Пекуровская. Кроме того, в «огоньковском» интервью Екатерина, дочь писателя, сказала следующее: «Мне жаль, что пошлость, которую ненавидел Сергей, заслоняет его действительно уникальный образ». Вдвойне противнее, что количество дерьма увеличивает некогда близкий человек...
Александр ФИЛАТОВ “Мир Моими Глазами”
И в наших пенатах живут поэты. Впечатляет глубина замысла. Однако нет легкости, даже у Бродского, с его сложными ритмами, формами, стихи льются. Здесь же приходится пробиваться сквозь нагромождения. Филатов
мне показался более философ, чем поэт. Тяжеловесные размышления на тему вечных истин, разбавленные упоминаниями других авторов. Даже Пелевин упоминается. В целом, надо отдать должное уровню и технике. В наших краях такой профессионализм, подход — большая редкость.
Ольга АФРАЙМОВИЧ “Эй, Ты Кто”
Уж поскольку мы говорим о «Полнолунии», стихи Афраймович мне понравились больше, чем «Мир моими глазами» Филатова. В стихах Афраймович меньше ссылок на другие произведения, но больше себя. Получилось, на мой взгляд, искреннее и интереснее.
