Пусть не скоро он прилетит,
верен зову своих дорог,
знать бы только: он жив-здоров,
и ее не забыл в пути.
Мать тетради проверит. Уснет.
И привидится ей во сне:
белый-белый,
стирает снег
ожидания серый счет

Для полноты и пущего объёма: два Василия — Костромин и Орочон — также являются автором Анатолием Вовком (так у нас в Сибири всё непросто):

мы вечные дети
с седыми висками
с сожженными
яростным солнцем глазами
с саженными
жизненными шагами
мы волки
с потерянными клыками
мы воем
торжественно
песню свою
садам соловьиным
назло соловью.

Всех троих читать крайне желательно.

Сначала — Василий Костромин. Финальные строки стихотворения:

Пока шинельное сукно
не стало пылью
помянем Нестора Махно
и Панчо Вилью

звучат как идеальный мужской тост. Наливайте, если что.

Второе выступление — завтра. А Костромина почитайте, он хороший.

Александр КУЗЬМЕНКОВ? Абсолютно невероятный писатель из города Братск, что в Восточной Сибири, в полтыщи километрах от Иркутска. Как совершенно невероятно и то, что первой книгой Кузьменкова сразу становится ПЕРВЫЙ ТОМ ИЗБРАННЫХ СОЧИНЕНИЙ (куда вошли прозаические циклы «Бахмутовские хроники» и «День облачный»).

Журнал «Сибирские огни» упоминает братского автора Владимира Монахова — http://magazines.russ.ru/sib/2008/12/bib16.html:

Для начала нам предлагается осознать несколько общих положений о состоянии современной поэзии, нелегкой участи поэтов и ценности любого творчества. (Статьи Монахова вообще-то надо приводить целиком, тогда они не потеряют ничего от своего великолепия, однако мы вынуждены ограничиться лишь некоторыми тезисами).

Ну и для коллекции:
Вышла в свет книга почетного жителя города Фреда Юсфина «Моя счастливая жизнь». Фред Павлович рассказывает о тех событиях, свидетелем которых стал он сам и которые разделены целой эпохой: от описания того, как в 1963 году гонимый властями Евгений Евтушенко находился в Падунской квартире Юсфина в момент, когда тому на партийном собрании давали указание «заклеймить поэта Евтушенко» до блестящего участия творческой делегации Братска в праздновании 860-летия Москвы в 2007 году.

Написать хотел.

Но передумал быстро.

Писать, по-большому счету, не о чем.

Потому что одно из очень немногочисленных достоинств — организационное, а не литературное: это первый сборник с 1994 года (когда вышел сборник «И пальцы просятся к перу») где братские авторы представлены столь широко. И этот факт, видимо, должен радовать.

А, с другой стороны, может оно и к лучшему, что раньше ничего не было.

Потому что особой радости нет.

Потому что 90% публикаций по доброй воле могут читать только авторы и узкий круг приближённых (родственники, близкие друзья и т.д.).

Вот, к примеру, что пишет член СП Корнилов, чья поэтическая подборка открывает номер:

«пой о русской доле,

Клятвой слог верши!

Отпусти на волю

Музыку души!»

Или другой ветеран братской лит-ры Василий Скробот:

«Всё прошедшее забывается,

И меняются времена.

Я всю жизнь продолжаю каяться,

Всё тревожит меня вина…»

Ещё автор, удостоенный подборки — Татьяна Дякивская:

«Выпала печаль из-под ресниц,

Побежала строчкой по тетради

Через строй линованных страниц,

На запрет безмолвный мой не глядя…»

Основные претензии мои — не к авторам. Каждый пишет, как он дышит. К составителям, к редакторам выпуска.

Не понимаю ход мыслей и критерии отбора составителей, которые в одну рубрику «Стихи по кругу» поместили хороших авторов Татьяну Безридную и Максима Чуласова и, к примеру, «шедевры» Иннокентия Медведева:

«Земля землёй, а небо небом,

Местами их не поменять.

Как голод утоляют хлебом,

Так сыновей рожает мать»

Или его же:

«А если б вот я не родился,

Никто бы даже не заметил,

Что нет меня на белом свете,

И я б тому не удивился»

По словам составителя номера Сергея Корбута материалов было собрано на три номера. Что мешало в первый номер отобрать действительно самое лучшее? Или, что пугает ещё больше — а вдруг лучшим оказалось только это?

И если ряд материалов номера носит ретроспективный характер (очерки о литературных объединениях прошлых лет, и вот ещё хорошая повесть Орочона «Семь снов Сани Мартышкина» написана лет двадцать назад), то почему не нашлось места стихам тех, кого уже давно нет, но кто в конце 80-х, 90-х годах считались более, чем заметными явлениями: Ольги «Адели» Третьяковой и Вадима Коврыги?

И так далее, и так далее…

Cама книга — это богато иллюстрированный путеводитель по историческим и памятным местам нашего города. Причем, это уже вторая редакция. Первая выходила два года назад и была на 8 страниц тоньше. Весь тираж — 1000 экземпляров — ушел заказчику, администрации города, но в этот раз часть книг попадёт в городские библиотеки, в школы и т.д. Кроме того, мы готовим электронную версию — диск с PDF в нарядном оформлении, с обложкой, печатью на самих дисках. Таких дисков будет выпущено 200 штук.

Первые реакции на книжку — хорошие, гордость за проделанную работу некоторым образом всё-таки присутствует, чего уж там. Потому что не очень многие люди знают, каково выпустить в этом городе книгу (журнал, газету) именно такой, какой хотелось. Особенно, когда выполняешь заказ, к которому имеет отношение муниципалитет. Здесь есть своя затейливая специфика, пересказ которой скатился бы к анекдотцам, которые не очень приятно пересказывать.

Хотя один, в качестве иллюстрации, приведу: когда мы выпустили первую редакцию, от тогдашнего одного высокого чиновника департамента культуры мы услышали удивительный по своей незамутнённой красоте упрёк:
— А почему в книге так много чёрно-белых фотографий?
И сказано это было таким непрошибаемым характерным бюрократическим тоном, что все объяснения, что в 30-40-50-60-х годах прошлого века цветная фотография делалась несколько сложнее, чем в последние годы, казались детским лепетом второклассника перед директором школы. Но это ладно...

Главное — у нас получилось...

Кроме того, наконец-то восторжествовала справедливость: Сербский документально стал «Почётным жителем города Братска». А ведь уже долгие годы, для многих интеллигентных, понимающих людей в нашей стране слово «Братск» ассоциируется не только с легендарными стройками, но и с библиотекой поэзии Виктора Соломоновича. Вклад Сербского в культуру города и региона огромен, драгоценен, важен.

Не менее драгоценна и эта книжка. Поэтические опыты В.С. Сербского из цикла «Привал на перевале» подкупают мудростью, равенством точности мысли, глубины чувства и изящества слога. Вошедшие в книгу «Записки библиофила» — увлекательные рассказы о книгах, встречах с известными поэтами. Но главное в «Зарослях судьбы» — это известный цикл стихов — «Беседы с портретами родителей». В своё время Булат Окуджава высоко оценил эти строки. Мнение мэтров, конечно, важно, но оно не всегда являются определяющим. Поскольку главное — это те чувства, которые возникают, когда остаёшься один на один с этой обжигающей искренностью, вечной болью. Когда чудовищное время сталинских репрессий предстаёт жизненным опытом одного человека:

...У солдата, уведшего отца,
Было ружьё со штыком.
Штык я запомнил.
Он преследует меня всю жизнь...»

Не случайно в финале стихотворения «Вина» звучит:

...Я не ищу виновных.
Я хочу пробудить у живущих
Только два чувства:
Скорбь и память...»

Переиздание «Зарослей судьбы» — это ещё одно напоминание.

Издатель Сапронов, Альманах «Рубеж», 2008

Поэта Анатолия Кобенкова не стало в сентябре 2006 года. В Москве шумела и суетилась очередная ММКВЯ, красовалась большая литература; поэт возвращался с поэтического вечера, и по дороге к метро у него случился сердечный приступ. Спустя два года иркутский издатель Геннадий Сапронов выпустил сборник — стихотворения, написанные за последние три года (предыдущий сборник «Строка, уставшая от странствий» вышел в 2003 году). И, вчитываясь, ловишь себя на мысли, что это снова срабатывает: кажется, что поэт предчувствовал беду — а может, напророчил:

Проведу с тишиной заседанье,
Замахнусь на нее кочергой
За скитанья мои... — до свиданья,
До свидания в жизни другой...

Анатолий Иванович Кобенков родился 9 марта 1948 года в Хабаровске. Но детство и юность прошли в Биробиджане. И стихи его — словно альбом с редкими детскими фотографиями:

Тот мир, в котором говорили «вейзмир» —
когда болело, «бройт» — когда сосало
под ложечкой и «мейделе» — о Тане,

и «шикса» — о Розалии Матвевне,
и «вундеркинд» — о Стасике Гольдфарбе,
и только «негодяй» — о Пастернаке;

тот пряный мир: трофейных шевиотов,
панбархатов, отечественных ситцев
и бобочек из «ателье напротив», —

тот воздух: из страшилок Левитана,
гагаринской улыбки, разноцветья
скандалов молодого Евтушенко —

не доле вздоха, не тяжелее крошки,
положишь его в детскую ладошку
и вместе с манным семечком стряхнешь...

Биография пунктиром: Биробиджан, Ангарск, Иркутск, московский Литературный институт, семь лет во главе иркутского отделения Союза писателей. В 2005 году переехал в Москву. И двенадцать книг.

А помимо этого, поэт был организатором Международного фестиваля поэзии на Байкале. Таких фестивалей при жизни Кобенкова состоялось шесть. И, наверное, только ему самому было известно, чего стоило собрать вместе прекрасных авторов из Москвы, Нью-Йорка, Германии и таким рифмованным ковчегом ездить по сибирской провинции. Эти встречи в маленьких сибирских городках — Зиме, Саянске и прочих — возвращали читателям интерес к поэзии, к слову. Со сцены Братского драматического театра выступали Евгений Рейн и Тимур Кибиров, Кирилл Ковальджи, Андрей Грицман и другие. Для неравнодушных к литературе эти фестивали были неописуемо важны — особенно если учесть, что культурная жизнь помимо фестивалей, мягко говоря, весьма камерна. А число молодых (и не совсем молодых) авторов, которым помог Кобенков, не поддается точной оценке — многие обязаны ему первыми публикациями, первыми книгами.

Поэзия Кобенкова — это стихи человека, что наблюдает за течением жизни, строки философа, лишенные патетики, песни ностальгии, любви, утешения, мудрости и тишины. Пожалуй, «Однажды досказать» — его лучшая книга, в которой сконцентрировались все его мастерство и жизненный опыт. В этом сборнике Анатолий Кобенков повторяет вслед за Сергеем Довлатовым: «О боже, какое счастье, какая несказанная милость — я знаю русский алфавит».

Пожелав обидеть, не обидишь:
Самое больное не болит...
Бабушка на выболевшем идиш,
Умирая, матушку бранит.

Матушка заплачет, зарыдает...
И не знаю, как сказать мне ей,
Что поскольку всяк меня ругает,
Бабушкино слово мне нужней...

Как бы мы с тобою, муза, жили,
Кабы за спиной да за стеной —
Не зима, не голоса чужие,
А язык, до донышка родной!

Кобенков может быть жестким, беспощадным, отчаянным. Но беспощаден он только к собственной душе: как известно, самая страшная правда — это правда о себе. Он старательно избегает пафоса, его голос негромок, но уверен. А переплетая в стихах разные языки, Кобенков достигает удивительного эффекта: его тексты обретают особую глубину которые отзываются состраданием, пониманием, обретением нового опыта.

ЧЕТЫРЕ КОЛЫБЕЛЬНЫХ

Как только, воспарив над прадедовой стопкой,
ночь сабелькой взмахнет сознанью моему,
спи, младшая моя, мой варешек со штопкой
по линии судьбы, по марсову холму.

Когда огонь — огню, а огнь — огню вторит,
и мiру сладок мир, а мысли солон чай,
спи, старшая моя, мой варешек, в котором
шершаво по утрам и жарко по ночам.

Когда звезда: «шалом», когда луна: «лехаим»,
и тишины — по грудь, а книжек — до бровей,
спи, мой собачий брат из верных вертухаев,
спи, мой кошачий брат из вечных рыбарей...

Я вам и мир, и меч, я и холоп, и барин,
и сторож ваших снов, и дым, через трубу
сбегающий от вас, и вот вам — баю-баю,
на завтрак — баю-бай, на ужин — бу-бу-бу...

-------------------------

Первая публикация — BOOKNIK.RU