ЦИТАТА НАУГАД:

ШО Как-то на пляже я имел честь загорать рядом с известным русским критиком. Мимо идет известный прозаик. Я говорю: посмотрите, вот идет Имярек! А критик в ответ отворачивается: я с ним не общаюсь.

— Это необщение дорогого стоит. Ты чувствуешь себя внутри какой­то чеховской пьесы.

А Коктебель нравится мне неизмеримо больше Москвы. Я ее никогда не любил, хотя это мой родной город. Но мало ли что есть у человека родного? Семья, например. С 1990 года я вообще никого из родни не видел, а некоторых — по 20—30 лет. Немного, видимо, осталось их…

ШО Почему же?

— Так получилось, что моя эмиграция из страны стала, прежде всего, эмиграцией из семьи. Я думаю, это и к лучшему. Семья ведь закрепощает, это — форма несвободы. У Толстого об этом есть — он одно время проповедовал отказ от семейной жизни…

Семья — русская, украинская, славянская — поле битвы. Это ведь идет от врожденного стремления к власти. Есть тяга у людей подспудная, желание утвердиться ну хотя бы там. Доказать, что ты руководишь небольшой группой людей. Нормальное состояние российской семьи — в лучшем случае пикировка, а так — скандал.

ШО В европейской, украинской, русской литературе семья — одна из главных тем.

— Естественно. Литературу невозможно представить без этого… Скажем, если убрать из прозы Василия Аксенова все семейные взаимоотношения, то просто ничего не останется.

Семейная Россия, скажем так, довольно очевидна. И молодому писателю, который хочет нечто подсмотреть, это очень удобно. Впрочем, нет. Можно писать и не касаясь семьи. Выбрать стезю стороннего наблюдателя¬одиночки. Как это сделал, например, поздний Самюэль Беккет. Его… тексты — я даже не знаю, как их по жанру определить — там не только о семье, но даже о чувствах не говорится. Есть просто некое прекрасно ритмически организованное течение языка.

ПОЛНОСТЬЮ — http://fm.wsm.in.ua/article/549

Чарльз Буковски. «Солнце, вот он я».

Чарльз Буковски. «Солнце, вот он я».
Издательство «Азбука-классика», 2010

Американский писатель Чарльз Буковски – волк-одиночка, будучи современником битников, к ним он так и не примкнул и вообще отзывался пренебрежительно. Последовавшая эра хиппи заслужила у Буковски презрение. С ненавистью Буковски относился и к «собратьям по перу»: «утверждать, что я поэт, – значит помещать меня в компанию версификаторов, придурков и мерзавцев, маскирующихся под мудрецов». Страшный индивидуалист, ставивший превыше всего личную свободу, Чарльз Буковски в американской литературе был, как писали критики, «партизаном, глубоко окопавшимся в подполье изящной словесности». Подавляющее большинство героев рассказов Буковски – люди дна, уголовники, алкаши, обитатели трущоб, персонажи сомнительной богемы. И если попытаться в нескольких словах рассказать, о чем же пишет Буковски, то, наверное, следует сказать вот что: творчество (как и сама жизнь) писателя — приоритет свободы и силы духа над повседневностью, над навязываемыми обществом правилами. Утверждение совсем другой системы ценностей. Той самой, где свобода дороже денег, а смелость жить так, как хочется – важнее карьеры.

Сборник интервью Чарльза Буковски «Солнце, вот он я» в переводе Максима Немцова охватывает тридцатилетний период — с 1963 года по 1993 год (всего в книге 34 интервью).  От почти неизвестного автора, публикующегося в странных — практически, самиздате — изданиях микроскопическим тиражом до признанного мастера с культовым статусом, голливудскими и европейскими экранизациями, своим домом с бассейном. Автор Буковски порой становится совершенно неотличим от своего же героя  Хэнка Чинаски. Парадоксальное мышление, дерзость, отсутствие компромиссов и политкорректности, радикальность суждений — всё это разрушает успевший сложиться образ отчаянного алкоголика и раздолбая. Интервью — специфический жанр, и когда писателю интересен журналист и вопросы, Буковски преображается. Принимает правила игры: его реплики — как трассирующие пули. Иногда — он стремится побыстрее завершить разговор. Но в обоих случаях — остаётся собой, как есть. Качество по нынешним временам — реликтовое.

Хотя с другой стороны, рассказывать о сборнике интервью — задача странная. В начале каждого из них есть несколько вводных строк, о том, кто такой Буковски. Иногда вводные фразы рисуют вполне живописный портрет, где писателя сравнивают с Томом Уэйтсом, иногда — несколько фраз на уровне «Он всегда блюёт перед чтениями: от толп у него мандраж». В интервью 1967 года неожиданным образом материализуется Евгений Евтушенко: «отчасти он напоминает русского Евтушенко, и в России он был бы знаменитее». Вот и получается, что рассказ о сборнике интервью автоматически становится пересказом пересказа. Не самая удачная игра в сломанный телефон.

И потому — небольшой эксперимент. Несколько цитат из интервью разных лет. Своеобразные «правила жизни» от Чарльза Буковски, писателя, тексты которого ставят съехавшую крышу на место.

А вы уж сами решите, продолжать вам или даже не пытаться.

ЦИТАТЫ ЧАРЛЗА БУКОВСКИ

1. Любовь смехотворна, потому что недолга, а секс смехотворен, потому что недостаточно долог.
2. Я думаю, нам нужно немного удачи, немного блеска и немного силы, а также немного дерзости, чтобы можно было и дальше как-то.
3. Писатели — отвратные существа. Сантехники лучше, торговцы подержанными автомобилями лучше — они человечнее писателей. Писатели становятся людьми, лишь когда сидят за машинкой; тогда они хороши или даже исключительны.
4. Политика? Политика — это как женщины: увлечёшься ею всерьёз, и в конце окажется, что ты эдакий дождевой червяк, раздавленный башмаком докера.
5. Тяжелое пьянство — подмена товарищества и замена самоубийства. Вторичный образ жизни. Мне пьяницы не нравятся, но я и сам, пожалуй, выпиваю время от времени. Аминь.
6. Меня обвиняли в том, что я ненавижу женщин, но это совсем неправда. Просто большинство женщин, с которыми я сталкивался, были не подарочек.
7. Писать легко — это жить иногда трудно.
8. Большинство людей уже мертвы задолго до того, как их закопают, — вот почему на похоронах так грустно.
9. Любой опыт обычно жесток или неприятен. Это во мне циник говорит. Нет, реалист. Ладно…
10. Есть люди, которые никогда не сходят с ума. Какая ужасная это, должно быть, жизнь!

Организаторами фестиваля в этом году стали Иркутское отделение Союза российских писателей, молодежная творческая инициатива «Поэты в городе» и творческая студия «Полнолуние».

В течение недели в областном центре, в Шелехове и Ангарске пройдут встречи с известными поэтами, концерты авторской песни, мастер-классы. Одно из мероприятий предстоящего фестиваля будет посвящено памяти организатора поэтических встреч поэта Анатолия Кобенкова. Завершит фестиваль гала-концерт на открытом воздухе в районе турбазы «Маломорская».

Среди знаменитых гостей фестиваля современные русские поэты: Максим Амелин (Москва), Александр Кабанов (Киев), Бахыт Кенжеев (Монреаль), Виктор Куллэ (Москва), Алексей Остудин (Казань), Вадим Месяц (Нью-Йорк — Москва), авторы-исполнители Сергей Корычев (Москва), Юрий Лорес (Москва), Олег Медведев (Иркутск).

Фестивали поэзии на Байкале — едва ли не самое яркое литературное событие в культурной жизни Приангарья начала 21-го века. Организатору Анатолию Кобенкову удавалось заманивать в наши таёжные дали лучших поэтов современности. Эти встречи на неделю превращали наш край в эпицентр хорошей поэзии и подлинного искусства.

И Братск не был обделён вниманием. В нашем городе в рамках поэтических встреч выступили Евгений Рейн, Кирилл Ковальджи, Тимур Кибиров, Ирина Ермакова и многие другие.

«Кобенковские» фестивали, вы помните, отличала подчёркнутая камерность, особое внимание к персонам-участникам. И небольшой зал Братского драмтеатра как никакой другой соответствовал духу высокой поэзии. Организатор 9-го фестиваля иркутский поэт Игорь Дронов меняет формат встреч радикально: поэты выходят на площадь. Во-первых, вместо небольшого круга предполагается «open air» — выступления на открытых площадках. Во-вторых, фестивалю предшествовал очередной номер альманаха «Иркутского времени», авторы которого и составили внушительный список участников фестиваля. Поэты Братска также получили своё признание:  Татьяна Безридная, Василий Костромин, Василий Орочон, Анна Чернигова, Максим Чуласов в списке приглашённых.

По понятным причинам, в этом году Братск (равно как и другие города, где пролегали маршруты фестиваля) оказались в стороне. Остаётся надеяться, что этот фестиваль не будет последним, и братчане ещё увидят хороших поэтов и услышат хорошие стихи.

О том, каким фестиваль видится организаторам, я спросил Игоря Дронова:

— В этом году среди приглашенных участников немало авторов из Братска. На ваш взгляд, можно ли говорить  о том, что поэты Братска  чем-то отличаются от других участников фестиваля?

— К сожалению, кажется, не все смогут приехать. Очень жаль. Ни Жариков, ни Костромин с Орочоном, по большему счёту, пока не состоялись. Чрезвычайно одарённые от природы, в обстановке провинциального города они оказались не востребованными, а это убивает художника. Надо общаться, спорить, носами друг о друга тереться... Я наблюдал, как прибавила Татьяна Безридная, проехав маршрутами Седьмого фестиваля поэзии на Байкале. Прошло два года. И опять плач о вечном, о женском. Я осознанно не включил её подборку в альманах «Иркутское время». Она может писать значительно лучше, хотя её новые стихи, безусловно, в альманахе бы не потерялись. А как стала писать, переехав в Москву, Аня Чернигова! Жаль, что она, кажется, не приедет. Но радует, что у неё всё впереди — и фестивали, и книги, и успех.

— Каким образом вы выбирали авторов для участия в фестивале. И как, в таком случае, отличить плохие стихи от хороших?

— Бардов отбирали наши партнёры — творческое объединение «Полнолуние». При приглашении поэтов я, в основном, ориентировался на собственный вкус, сверяя его со вкусом ребят из культурной инициативы «Поэты в городе» — другого нашего партнёра. Эти люди неоднократно читали публично и их слушали, что самое удивительное. Хорошие стихи? Человеку должно быть что сказать, он должен слышать себя и окружающее пространство, владеть ремеслом. Если чего-то не хватает, то стихи — плохие.

— Нынешний фестиваль предполагает смену форматов: от небольших площадок и выверенного списка участников и гостей вы предлагаете выступления на открытом воздухе. Не боитесь, что рядом с хорошими стихами прозвучат слабые тексты (то, чего Анатолий Кобенков бы не допустил в принципе)?

— А почему вы решили, что поэзия — действо для небольших площадок? Ей целого мира мало. Вернее, она и есть целый мир.  Впервые в фестивале участвуют «поющие поэты». Не секрет, что почитателей авторской песни значительно больше, чем желающих слушать стихи без музыкального сопровождения. Это, можно сказать, лирика, существующая в форме, доступной для физиков. Путь от материнского молока до стейка с кровью надо пройти. И мы пройдём его. Сообща. А если принять во внимание тот факт, что среди бардов есть ого-го какие поэты,  то, полагаю, наш шаг вполне оправдан. А что касается тех, кто не поёт свои стихи, то заверяю — откровенно слабых текстов не будет. И ещё одно небольшое замечание. По числу и качеству приглашённых звёзд нынешний фестиваль сопоставим разве что с феерическим первым.

Желание впервые в истории провести трехдневный поэтический марафон под открытым небом победило. Во время Седьмого фестиваля появилась, я считаю, хорошая идея — отправить фестиваль по области тремя потоками, сведя их в заключительном гала-концерте. А тут, оказывается, кризис. Ничего. Всё получится. Поэзия обречена на вечную жизнь.

Официальный сайт фестиваля — http://www.baikalpoetry.ru/

Поэты в Братске:

Анатолий Кобенков

Евгений Рейн

Тимур Кибиров

Устроители акции «Читают все!» предложили участникам порассуждать на некоторое количество предложенных тем. Я выбрал «Небольшие издательства двигают Литературу вперёд?». Хотя тема представляется условной. Всё-таки литература – не совсем геометрия. И выяснять кто чего и куда двигает... Ладно. Вот что у меня получилось.

Небольшие издательства выходят на книжный рынок и… выигрывают.

Казалось бы: как, за счет чего можно не только выжить, но и громко заявить о себе на фоне крупных и раскрученных издательств? Но факты говорят: книги иркутского издателя Сапронова – лауреаты многих премий (например, «Книга года – 2007» за том публицистики В. Распутина). Издательство с оригинальным названием «Коровакниги» выводит в свет современную отечественную драматургию. «Колонна Publications » печатает полное собрание рассказов Пола Боулза. А «Livebook» («Живая книга») вообще не вписывается ни в какие рамки, и за пять лет своей жизни сами по себе стали жанром. Это всё к тому, что, в поисках своей ниши, готовность к эксперименту у малых издательств (но, как выясняется, малых лишь по объёмам) – один из способов удержаться на ногах.

Мобильность таких издательств – своеобразный опыт внедрения в культурное пространство книг редких, не вписывающих в стандартные форматы. А, кроме того, публикуемые этим издательством авторы – в большей степени живые писатели, нежели раскрученные бренды. Это всё создаёт бойкую атмосферу постоянной готовности к открытию, и стойкое ощущение того, что как раз эти издательства оказываются на переднем крае чуть раньше, чуть быстрее.

И проблема здесь только с читателем: дорога книг малых издательств к читателю оказывается извилистой тропинкой. В лучшем случае – через интернет-магазины. К примеру, у нас в городе книги небольших издательств найти почти невозможно…

О том, что же такое «малое издательство» беседуем с Ольгой Лукас, «главной по журналистам» издательства «Livebook» (сайт издательства — (http://www.livebooks.ru).

– Как появилось ваше издательство? С чего всё началось?

– Всё началось с книги Марло Морган «Послание с того края земли». Книгу было совершенно необходимо издать на русском языке, и с этой целью собрались люди и стали её издавать. А потом оказалось, что в мире есть немало книг, которые тоже надо издать на русском языке, и что людям, собравшимся вместе для издания «Послания с того края земли», вместе очень хорошо работается. Уже пять лет как.

– Чем Ваше издательство отличается от других? В чём вы видите, извините за пафос, вашу миссию?

– Наше издательство имеет свою собственную, улыбающуюся, довольную физиономию – это признают все на книжном рынке. Но вербализировать эти отличия не под силу никому. То есть, это как с настоящей любовью – человек сразу понимает, что это она, но рассказать о ней тому, кого такая любовь никогда не посещала, не в состоянии. «Livebook» – это экспириенс. Сами же мы считаем, что издаём книги для детей от 18 до 60 лет.  Наша миссия – в том, чтобы радовать и веселить читателя, ненавязчиво развивать его творческие способности, демонстрировать ему всякие трюки, которые можно (или нельзя) повторить в домашних условиях.

– Что для Вас главное в выборе книг? По каким критериям происходит отбор?

– Похоже, что главное для нас – это неформатность книги. Она должна быть необыкновенной, такой, чтобы даже самый скептически настроенный читатель схватился за голову и сказал: «Ну надо же, оказывается, можно и так!»

К сожалению, авторы иногда путают неформат с полным трэшем, приходят и говорят: «Вот, смотрите, я вам неформат принёс». «Откуда вы знаете, что это неформат?» – спрашиваем мы у него. «Ну, в других издательствах не взяли, сказали, что им не подходит», – отвечает автор. Обычно, нам это тоже не подходит.

– Какие книги вы бы не стали издавать ни при каких условиях, даже если они и соответствуют неформату, и даже если о ней можно сказать «вот это да!».

– К каждой книге у нас индивидуальный подход. Очень многие прекрасные произведения не попадают в наш редакционный портфель, несмотря на абсолютную «вотэтодовость» и «неформатность». А если говорить о менее прекрасных, то – описание насилия ради насилия, разжигание чего бы то ни было, злобная, мрачная, унылая безысходность – это не наш выбор.

– Какими своими изданиями вы гордитесь?

– Как любая мамаша, мы гордимся всеми своими чадами, но, конечно, отдельно стоит упомянуть наши долгие и прекрасные отношения с книгами Марины Москвиной и Леонида Тишкова, Евгения Клюева, Михаила Козырева, коллективного автора «Кватрет И», Ольги Арефьевой, Линор Горалик, Джулии Кэмерон, Джима Доджа.

– Идеальная книга – это…

– Вероятно, некий объект, покоящийся в Палате мер и весов. Более подробно на этот вопрос может ответить Идеальный читатель. А кто он? Да, наверное, каждый из нас, читающих, складывающих буквы в слова, перелистывающих страницы. Идеальная книга – это такая книга, которую мы читаем в данный момент. Потому что мы с ней составляем одно целое и двигаемся в одном направлении – от начала к финалу.

– Считаете ли Вы, что небольшие издательства более тщательны в выборе, а потому качество издаваемой литературы всё-таки выше?

– В среднем по палате – да. У малых издательств больше времени на доведение каждой книги до идеала, хотя идеал на то и идеал, что его никогда нельзя достичь.  Но при этом не стоит всё же забывать, что в крупных издательствах есть целые редакции, занимающиеся качественной литературой.

– И как, следствие, можно ли утверждать, что развитие литературы, «борьба за качество», расширение литературного пространства все-таки за небольшими издательствами?

– Ну, нам изнутри может быть видно не слишком хорошо, но специалисты, например, главный редактор «Книжного обозрения» Александр Гаврилов,  мнение которого для нас вполне референтно, в одном из своих интервью говорил, что малые издательства делают открытия, которыми затем пользуются издательства большие.

Да, у нас больше свободы. Мы можем сломать или вовсе
отменить привычные схемы.

–  Вы не боитесь быть «раздавленными» «монстрами» книгоиздания?  За счет чего удаётся выживать, быть успешными на фоне «акул» книжного бизнеса?

– Акул бояться – в книгоиздание не нырять. Нет, не боимся. У нас есть своя ниша, в которую акулам незачем втискиваться. Мы меньше и мобильнее, ближе к своему читателю, часто знаем его в лицо, можем оперативно ответить на его потребности,  да и просто встретиться поговорить. А уж что касается отношений с авторами, то кому как не малому издателю дружить с ним буквально всем составом? Наши авторы любят нас, и лояльны издательству, как нам кажется, еще и потому, что мы хотим и можем относиться к тому, что вместе с ними делаем, не как к работе, а как к удивительному жизненному опыту.

– Вы уже пять лет «в эфире». Что изменилось в вашем представлении о книгоиздании? Что вы для себя открыли нового, от чего с сожалением пришлось отказаться, к чему хотите прийти?

– Каждый день мы открываем для себя что-то новое, чему-то учимся, испытываем новые стратегии, какие-то внедряем, от каких-то отказываемся. Мы постоянно экспериментируем, и если отказываемся от чего-то – то без сожаления.

–  Каковы шансы у человека с улицы быть опубликованным вашим издательством? Что бы вы посоветовали начинающему автору прежде чем к Вам обращаться?

К сожалению, 98% людей с улицы уходят от нас обратно на улицу. Пока что практика показывает, что автора должен найти кто-то из близких проекту людей. Начинающему автору мы бы посоветовали прежде всего изучить наш сайт, посмотреть, что за книги мы издаём. При этом, стоит отметить, что редакционный портфель на ближайший  год-полтора уже практически полон.

– Есть ли разница между читателем столичным и читателем нестоличным? Кто вам более приятен?

– География лично для нас не имеет значения. Наши читатели – граждане планеты Земля, и все нам одинаково любезны и милы. Если они читают наши книги, и в чём-то разделяют наши взгляды – значит, они живут совсем рядом с нами. Конечно, нам бы хотелось, чтобы все наши книги оперативнее достигали всех уголков, в которых люди читают по-русски. Рано или поздно так и произойдёт!

– Совсем немного слов о себе...
– Мне 54 года. Я из театральной семьи, отец Александр Семенович САФРОНОВ – заслуженный артист России, режиссер, последние 13 лет жизни работал в Тверском драматическом театре. Мне хотелось быть, как отец, и я решил поступать в театральный институт. Но произошла встреча с актером, работавшим еще в долюбимовской Таганке. Он сказал: «Ты можешь поступить и окончить институт, но оказаться полной бездарностью. Тебе нравится английский, выучи сначала язык, актером стать успеешь». Я послушался и поступил на факультет иностранных языков Тверского университета. На последних курсах летом работал переводчиком в «Интуристе», меня приглашали на постоянную работу, но я пошел в театр. Позже закончил Щукинское училище, режиссерский факультет, курс Е.Симонова – В.Эуфера.
33 сезона в театре, 70 ролей на сцене, 15 в кино, 13 постановок в разных театрах. Неоценимый опыт от общения с мастерами.
Андрей Мягков сказал: «Актерство – это короткие штанишки, из которых вырастаешь. Мне сейчас гораздо интереснее режиссура и педагогика».
Наверное, и я вырос из этих «штанишек», для меня теперь настоящее творчество в литературном переводе, где требуется весь мой художественный и человеческий опыт.
Мне думается, люди творческих профессий подразделяются на два типа: импровизаторы и интерпретаторы. Импровизаторы (писатели, художники, композиторы) творят «из себя», используя воображение, ум, талант. Интерпретаторы (актеры, режиссеры, музыканты, переводчики) творят на основе созданного импровизаторами, также используя воображение, ум, талант. Я отношусь ко второму типу. Готовя роль или ставя спектакль, я ПЕРЕВОЖУ литературу на язык сценических образов и знаков (декорация, костюм, пластика, способ существования на сцене). Литературный перевод – то же самое, только более явно. Получается, я всю жизнь занимаюсь одним – ПЕРЕВОДОМ. Я – interpreter – истолкователь, переводчик.

– Как вы узнали о Луи де Берньере?
– В 1977 году я познакомился и подружился с англичанином Айвором Кинзи. За пару лет до этого он приехал в Союз туристом. Экскурсию в Твери вела моя однокурсница Таня Змывалова. Айвор влюбился, и все кончилось свадьбой. Таня не захотела оставлять мать и отказалась ехать в Англию, тогда Айвор переехал на жительство в Тверь. Экономист, ни слова порусски. Мог бы преподавать язык в университете, но поскольку не сдавал «Историю КПСС», истмат и научный коммунизм, его к студентам не допустили – еще не тому научит. Он устроился рабочим на полиграфкомбинат (где, кстати, печатался Берньер), но очень скоро затосковал среди машин. Знакомые комсомольские лидеры помогли устроить его рабочим сцены в наш театр. Я был единственным, с кем Айвор мог свободно общаться, обратиться за советом. Правда, он быстро нашел общий язык с другими монтировщиками; они привили ему справедливо критический взгляд на некоторые постановки театра, и очень скоро на вопрос «Как тебе этот спектакль?» Айвор отвечал: «Ochen bolshaya khuinya». У него начался карьерный рост: в «Самом правдивом» Г. Горина Айвор в камзоле выходил на сцену для смены декораций, а в «Двух кленах» Е. Шварца сыграл левую куриную ногу избушки Бабы-Яги.
Через полтора года Таню все-таки уговорили, и Кинзи уехали в Англию. Мы с Айвором переписывались и встречались, когда они приезжали навестить Танину мать. Каждый раз он привозил мне в подарок книгу о театре или сборник пьес.
И вот в 1999 году Айвор привез «Мандолину капитана Корелли». Сказал, книга пользуется большим успехом, но имя автора – Луи де Берньер – ничего не говорило. Я стал читать и не мог оторваться. Навел справки – не переведена.
Мне помогли связаться с двумя питерскими издательствами, я рассказал о книге, они попросили показать несколько глав. Одно издательство не ответило, второе сказало – нам это не интересно. А я уже не мог остановиться и стал переводить для себя. Потрясающее было время. Провинциальная Тверь, осень, потом зима, темень и холодрыга, а я просыпался утром и уносился к морю, на Кефалонию, «где воздух так прозрачен, что приезжие на два дня слепнут»…
У меня тогда не было компьютера, и я перевел «Мандолину», «Гусмана» и половину «Эммануэля» «вручную» – переписывал романы карандашом по бумаге и листал словари. Сейчас сам не могу поверить, что я это сделал.
Заканчивая перевод к весне 2001 года, я разослал предложения разным московским издательствам.
А я с лета уже переводил роман «Беспокойный отпрыск кардинала Гусмана». Я не знал, что это последняя часть трилогии. Вначале впечатление было странным: так непохоже на «Мандолину», станет ли кто это читать. Появилось подозрение, а потом и уверенность, что это окончание трилогии. Затем перевел 1-ю и 2-ю части – «Война и причиндалы дона Эммануэля» и «Сеньор Виво и наркобарон».
Потом пришла правка «Мандолины» от Максима Немцова. Это был удар. Мордой об стол. Я уже чувствовал себя начинающим гением перевода, впереди разве что Лозинский и Пастернак, а Максим показал все мои школярские ошибки неопытного переводчика. Я очень ему благодарен за школу.
Трилогию редактировала Анастасия Грызунова. Я очень рад, что судьба свела меня с такими талантливыми людьми, как Максим и Настик. Если Берньер нравится, во многом это их заслуга.

– Что Вы перевели до Берньера? Каков Ваш переводческий опыт?
– Опыт перевода у меня был минимальный – сцены из пьес, скетчи для капустников. Самая значительная работа – перевод пьесы Питера Николса «СтрастнАя служба». Я ее предлагал в театры Олега Ефремова, Льва Додина, позднее — Леонида Трушкина. Всем очень нравилось, но так и не состоялось.

– Что Вы сами думаете о Берньере?
– Переводя Берньера, я старался уловить и сохранить его интонацию. При чтении Берньера возникает картинка, видишь все, о чем он пишет. Это признак мастерства. Я не бывал в джунглях, но казалось, что пробираюсь по ним вместе с Аурелио. Я «видел» льяносы и горы и понимал, почему их так любит генерал Фуэрте.
Мне близок юмор Берньера. Очень нравится, как автор отбирает детали для характеристики персонажа или ситуации. Как актер, я знаю, насколько это важно – точно отобранная деталь скажет об образе больше, чем два листа текста.
Для Берньера не существует запретных тем, он пишет и о любви, и о насилии, и о власти, и о религии. В откровенных любовных сценах нет похабщины, в размышлениях о вере – подобострастной набожности. И главная мысль – не существует веры, за которую стоит убивать.
И как проецируются события в вымышленной латиноамериканской стране на Россию! Застенки полковника Асадо – наш НКВД, экономическое чудо доктора Бадахоса – наши реформы 92-го года.

– Сказывалась ли на Вас атмосфера книг?
– Два с половиной года Берньер был главным интересом моей творческой жизни. Все остальное – репетиции, спектакли, радио – раздражало, поскольку отнимало время от перевода. Можно сказать, я переводил «по системе Станиславского». «Магическое «если бы» позволяло переноситься в плоскость воображаемого. Я представлял себя разными персонажами – как они думают, двигаются, каким языком говорят. Доходило до того, что почти каждую ночь снились несуществующие предложения и абзацы, и я их мучительно переводил…

– Переводчик Дмитрий Коваленин, открывший для России Мураками, написал целую книгу о своём вИдении прозы этого автора – «Суси-нуар». Ждать ли нам чего-то подобного от Вас? Думали ли вы б этом?
– Нет, мысль изложить на бумаге свое «видение Берньера» мне не приходила. Зачем? Каждый читатель найдет в нем что-то свое. Или не найдет. Обменяться впечатлениями от книг – да, интересно. Я вообще не люблю разговоров «по поводу», когда на «творческой встрече со зрителями» «на пальцах» пытаются объяснить, что хотели сказать этим спектаклем. Если во время спектакля ясно не стало, чего уж теперь? Берньеру этого не требуется. Он умен, ясен, понятен. Его либо принимают, либо нет.

– Ваш «роман с Берньером» продолжится?
– Я надеюсь. В этом году вышел его новый роман «Бескрылые птицы», есть надежда, что я буду его переводить.

– Какие вышедшие в последнее время книги Вам запомнились?
– Больше всего понравился Мураками, особенно «К югу от границы…». Читая Джеймса Келмана «До чего ж оно все запоздало» думал о титаническом труде переводчика. На английском читаю сборник рассказов Роальда Дала, мастера неожиданных поворотов в сюжете. Очень нравится его язык, переводил бы с удовольствием.

– Что бы вы перевели с большой для себя радостью, а за что не взялись бы никогда?
– Пока все происходило случайно. Айвор подарил «Мандолину», я увлекся и перевел все изданные к тому времени крупные произведения Берньера. Перевёл «Воровку» Сары Уотерс – прошлогоднего лауреата Букеровской премии. Потом два заказа от издательства – Шарп и Хайасен. Шарпа я читал, он мне нравился, Хайасен – абсолютно новое имя.
Не знаю, что я бы не стал переводить. В театре и кино так бывало – получаешь роль, материал никакой, но это подхлестывало «сделать из дерьма конфетку». Возможно ли такое в переводе?
Я бы с радостью перевел Кена Кизи «One flew over the cuckoo’s nest». Я прочитал эту книгу (первый подарок Айвора) еще в 1977 году. Заглавие у меня было бы другим; это из детской считалочки:
«… через запад на восток,
темным лесом вдоль опушки
в ДОМИК ЧОКНУТОЙ КУКУШКИ».
Вот стихи точно бы не взялся переводить, способностей не хватит...

– Что такое, по-вашему, «хороший перевод»?
– По-моему, перевод хороший, если в нем сохраняется авторская интонация, которую слышишь в оригинале. Когда забываешь о переводчике и восхищаешься автором…

сокращённая версия была опубликована
в «Книжной витрине» № 40 (130), 19 — 25 ноября, 2004

«Митин журнал» с конца 80-х мне представлялся изданием серьезным и легендарным. Расскажите, насколько это возможно, историю и причины его возникновения?
     Это все очень скучно. Вспоминать те времена мне вовсе не хочется.  Недавно меня пригласили на какую-то конференцию, посвященную истории самиздата — не поеду. Ни малейшей ностальгии  по 80-ым не испытываю. Журналы должны издаваться в типографиях, а не печататься на машинках по  ночам. Столько времени было потрачено на ерунду — борьбу с соцреализмом и т.п. — теперь даже неловко все это вспоминать. Россия изнасилована литературой — последний пушкинский юбилей это еще раз продемонстрировал. В советские времена, когда мы затевали «Митин Журнал» (первый номер вышел в январе 85-го) --  литературе поклонялись, как хищному божеству. Я счастлив, что эта эпоха закончилась и сейчас по большому счету литература никому не нужна. (Кроме тех, кому все-таки нужна).

   Насколько я понял, Вы не ведете в Сети активную деятельность. Не принимаете участия в известных конкурсах, то есть складывается впечатление, что Вы достаточно отстранены от кишащей  «литературной жизнью» сети? Что же, в таком случае, заставило сделать сетевую версию журнала? Как вообще «Митин журнал» появился в Сети?
     Все эти «Тенета»  дейстивтельно не читаю. Нет, вру, пару раз заглядывал.
Скука смертная. Простите, но вынужден позволить себе резкость: 99% процентов людей, участвующих в том, что называется «сетевой литературной жизнью» — закомплексованные неудачники, решающие таким образом свои социальные, сексуальные да и бог еще знает какие проблемы. Правильно сделал Галковский, который ввел жесткую цензуру в своем гестбуке и всю эту шушеру отсеял.
   «Митин Журнал» появился в Сети стараниями Дмитрия Кузмина и Виталия Осипова. В ближайшее время думаю сделать автономный сайт «Митиного Журнала» и родственных издательских проектов. О деталях пока говорить рано.

    Что Вы можете сказать о качестве русской  литературы на данный момент?
     Литература — не кусок мяса и не штука ткани, «качества» у нее нет. Как
вычислить «качество» — сложить гения и последнего графомана и разделить пополам? Самое значительное событие последних лет — книги Владимира Сорокина. Сорокин обрушил шаткую пирамидку русской литературы, выстроенную чахоточными критиками, да еще  и сплясал на обломках джигу. Забавно, как вся эта публика пытается «не замечать» Сорокина, в то время, как, собственно, его тексты — едва ли не единственное, о чем вообще стоит говорить.
     В последних выпусках «Митиного журнала» собственно «русской литературы» не так уж много, три четверти материалов — переводы. Два проекта, которые интересуют меня сейчас более всего — переводы книг Уильяма Берроуза и  Алистера Кроули. А постоянный автор журнала Анри Волохонский продолжает работать над переводом «Finnegan's Wake» Джойса.

     У Вашего журнала, благодаря, подбору авторов и материалов, сложилось «свое лицо». Не могли бы Вы сформулировать критерии отбора материалов.
     А нет никаких критериев. Точнее, они менялись так часто, что их и уловить не удастся. Ну а какие могут быть критерии — гражданская позиция автора, что ли? То, что мне нравится, то и печатаю. Предпочитаю радикальные тексты, написанные без оглядки на мнение образованщины. Предмет моей особой гордости — то, что «Митин Журнал» — едва ли не единственное издание, публикующее сочинения Ярослава Могутина — одного из самых интересных, на мой взгляд, современных русских писателей.
     Точно не буду печататать социально-политическую  публицистику. И вообще все, сочиненное «на злобу дня».

    Кого из авторов: а) в Сети, если у Вас есть время и желание заниматься поиском и чтением «сетевых авторов», б) у Вас в журнале, в)вообще Вы бы выделили сейчас? И, если можно, почему?
     Сорокина и Галковского. Что такое «сетевые авторы» — я не вполне понимаю. Те, которых никто не хочет издавать, что ли? Из «сетевой литературы»  я читал только Баяна Ширянова, и это вздор, на мой взгляд.  Из авторов МЖ я бы отметил — Ярослава Могутина, Александра Ильянена, Марусю Климову, Маргариту Меклину, Георгия Осипова.
     Как ни странно, я часто заглядываю на сайт Михаила Вербицкого. В одной из своих рецензий он разнес  «Митин Журнал» в пух и прах — и правильно сделал. Жесткие, но очень точные замечания, заставившие меня многое в журнале изменить. То, что он пишет, воспринимаю со смешанным чувством отвращения и восторга, но мне очень симпатично то, что он игнорирует скудоумную политкорректность. По крайней мере, его сайт («Ленин») — один из немногих, которые всегда интересно читать в рунете.

   Кто из более-менее обретших известность, достаточную популярность, как в Сети, так и на «бумаге» авторов (если Вы не боитесь навлечь на себя гнев) Вам кажутся наиболее слабыми?
   Последний шестидесятник (можно ли придумать  определение оскорбительней?) — Пелевин.

   В чем Вы видите перспективы Вашего журнала? Проще говоря, каковы творческие планы?
     Сомневаюсь, что журнал вообще стоит продолжать. Понемногу перепрофилирую его в издательство.Собственно, это уже произошло. В 99-м году вышли три книги Маруси Климовой, сборник рассказов Ольги Комаровой, стихи Александра Анашевича, эссеистика Александра Барзаха, сейчас готовятся сборники Андрея Левкина и Евгении Дебрянской. К юбилею Пушкина выпустили сборник «Дантес».
      Литературный журнал в его российском варианте — романы с продолжением в остывшем соусе из публицистики — давно уже стал архаизмом. Я тут сдуру выписал «Знамя» — что-то невоообразимое по размаху убожества. Ну да бог с ними, все равно недолго им осталось — рано или поздно  Соросу надоест оплачивать реанимацию покойников.

    Вы  говорите  о радикальности, и приводите в качестве примера Могутина. Не могли бы  Вы  пояснить,  что  для Вас в таком случае является радикальным — выходящие за  привычные  границы  опыты  работы  со Словом, композицией, стилем и т.д. или же сюжетные  коллизии?  Как  мне  кажется,  радикальность  Могутина  заключается  в фактуре,в описании сцен и так далее. Собственно в литературу, на мой взгляд, он пока ничего нового не привнес.
   Честно говоря, не понимаю, что такое  «привычные рамки работы со Словом»... В русской литературе немало табуированных, замороженных зон. Могутин пришел  с гигантским паяльником и несколько льдин растопил. С неизменным восхищением наблюдаю за его поединком с Россией.

     «три четверти материалов — переводы»...  Поскольку Вы сами занимаетесь переводами, то кого   бы  из  ныне  активно работающих  переводчиков  Вы бы выделили и почему?
    Я уже 6 лет лет живу за границей, не за всеми новинками переводной литературы могу уследить... Восхищен трудом Ю. Чайникова, который перевел романы и дневник Витольда Гомбровича. Великолепен перевод Аллы Смирновой — «Чудо о розе» и «Смертник» Жана Жене.

   «Понемногу перепрофилирую его в издательство...» Хотелось бы спросить вот еще что. Каков он, на Ваш взгляд, Ваш  читатель?  Кому  Вы адресуете (если задумывались над этим)свой журнал? Кто, по-Вашему, составляет круг Ваших читателей.
     Честно говоря, не знаю. Хотелось бы, чтобы журнал читали красивые молодые люди с белыми зубами и ухоженными ногтями.

   Наверняка  Вам  приходится  выслушивать  немало  критических замечаний. Какая критика вас раздражает, какая — нет?
    Меня мало что раздражает,  разве что скучно выслушивать обвинения в «порнографии». Впрочем, звучат они не так уж часто.

   Сможете ли вы назвать наиболее поразившее Вас за последнее время произведение (произведения)?
   «Hogg» Сэмюэла Дилени — роман, написанный еще в 1969-ом году, но изданный лишь четверть века спустя... «Cows» — дебют британского прозаика Matthew Stokoe.

   Каким образом можно «подписаться», «приобрести» журнал и книги Ваших авторов?
   Старых номеров и многих книг в продаже уже нет, а заказы на 58-й номер  можно отправлять по адресу Olga_snow@mail.ru. В Москве наши издания можно найти в магазинах «Ad Marginem» и «Гилея», в Санкт-Петербурге — в «Борее» и"Академическом проекте".

    Как решаются вопросы авторского права? С тем же Буковски, Фанте, Карвером?
    Фанте уже умер, надо бы созвониться со вдовой. С европейским агентом Буковски у нас уже много лет происходит вялотекущая переписка. С Карвером — никак, его все равно никто издаватъ в этой стране не будет (как и остальных, впрочем). Если партнеры мои возъмутся за Хэнка, вопрос решатъ будут они, им из Англии легче. Вообще, свое отношение к авторскому праву я сформулировал где-то примерно так: Право писать принадлежит писателям, право переводить этих писателей — переводчикам, а всем без исключения принадлежит право читать все, что написано.   

    Ты несколько раз употреблял фразу «литература как факт биографии, и как факт литературы». Так где же проходит «водораздел»?
    Не хочется вдаваться в механику. Я чувствую вот это очень хорошо, как мне кажется, а определятъ — задача критиков, если таковые еще есть... Пиша, люди расставляют некие опознавательные знаки, по которым бы их признал мир, вне зависимости от того, является человек писателем по определению или же по факту того, что он заносит что-то на бумагу. Если их карма делает такие знаки интересными для мира, это — грубо — становится литературой. Если нет — увы. Под кармой я имею в виду, опыт, призму своего я, обстоятельства, фантазию — что угодно, из чего растет словотворчество. Но стремление прорваться к миру из своего внутреннего одиночества (условно говоря) — приводной ремень любого акта писания, сколь сильно ни старался бы пишущий это скрыть, в том числе — и от самого себя. Иначе не получается, таковы правила игры: так же, как все рок-музыканты взыскуют обожания молоденьких девочек (или мальчиков) по самому факту того, что находят нужным выходить на сцену под луч прожектора и потрясать гитарой или синтезатором.   

    Почему Карвер и Довлатов для тебя — литература как факт литературы, хотя в основе бытовые зарисовки, случаи, подчас, обыденные, из жизни? А у многих, описывающих сходные моменты, — факт биографии?
    Предмет литературы — не есть сама литература. Именно поэтому, но не только. Поэзия, метафора, обобщение, мера таланта, вкуса, собственный голос... все эти винтики...   

    Можешь ли в нескольких словах дать сравнительную характеристику американской и русской литературы последнего времени. У меня, к примеру, складывается ощущение, что западная на сегодняшний день интереснее и качественнее. И с чем, по твоему, это может быть связано?
    Опять-таки, не мое дело давать «сравнительные характеристики», этим пусть Институт мировой литературы занимается, если он еще лыжи в угол не поставил. Я просто переводчик, но у меня такое ощущение тоже складывается. Русская — абстрактно говоря — получает сейчас пизды за то, что столько веков раздуваласъ, тужасъ решить общечеловеческие проблемы своими классиками, а ныне, когда выяснилосъ, что мир живет несколько по иным законам, где нет места, блядь, соборности, народности, православию и самодержавию, ей и сказатъ-то особо нечего — в массе своей. Все либо уже сказано, либо мозгов не хватает сказатъ что-то действительно свое. А вниманию к «самым мелким мелочам» мы не обучены, нам вселенную подавай. 
     Люди разучилисъ писатъ вообще. Писатели разучилисъ думать, а кто умел — те умерли. Берут нахрапом. Института (традиции, школы) редактуры больше нет. Все сдохло, мы пожираем сгнившие плоды былого величия. По большей части. А там — там все идет нормально, как шло. Из потоков дерьма изредка всплывают шедевры. Правда, никто по этому поводу сильно не переживает и таких вопросов не задает. Общий уровень письма и писательского самоосознания действительно несколько выше — я не говорю о коммерческой литературе, там «автор» — профессия. Но и в Штатах (в первую очередь, поскольку там ситуацию я несколько лучше знаю) раздаются стенания пуристов, что все сдохло, и те же самые редакторы старой школы превратились в коммерсантов и маркетологов. Тем не менее, с моей колокольни, количество интересных работ, выходящих за год в Штатах, гораздо выше, чем в России. Но здесь мы углубляемся в вопросы кризиса книгоиздания в этой стране, а это чревато весьма непечатной лексикой.  

    «...А вниманию к «самым мелким мелочам» мы не обучены, нам вселенную подавай...» А Чехов как же?
    Видишь ли, рискуя навлечь на себя гнев подлинных знатоков и любителей российской словесности, я Чехова все-таки не совсем классиком считаю. Он уже ближе к модернизму и даже к пост-модернизму, ибо сознание его было достаточно дискретно, чтобы не создаватъ унылых эпических полотен и не лизатъ задницу «народу». Упаси Боже, я не призываю никого сбрасывать с корабля современности, просто некоторые классики держат удар времени, но в большинстве своем — обречены на привязку к конкретному периоду.   

    В рамках «Лавки» существует проект «T-ough Press», в котором, как я успел заметить, наблюдается тенденция к садо- мазо- порно- нарко- и прочим подобным вещам. Как, в связи с этим, увязывается присутствие этого проекта с концепцией «Лавки». Ведь, фактически, проект может существовать абсолютно автономно?
    Может, но не хочет. Во-первых, не мне тебе объяснятъ, что литература — не только про вздохи на скамейке и прогулки при луне. Задавая этот вопрос, ты впадаешь в совершенно совковую пагубу разделения и определения, а это ведет к кошмарной, братоубийственной гражданской войне, красному террору и сталинским застенкам. Мне может не нравиться Могутин, но я не могу отказать ему в том, что пишет он без ошибок. 
    Во-вторых, цели группы «T-Press» и основавшего ее TRI хотя бы в том, что касается литературного пространства, совпадают с моими.   

    Не мог бы ты, в таком случае, определить эти цели?
    Инъекциями хорошей и/или противоречивой (по здешним художественным или этическим меркам) литературы задействоватъ интеллектуальный потенциал некогда одной шестой части суши, а задействовав, побудитъ к осмысленным креативным действиям, таким образом вводя сознание российского читателя в контекст общечеловеческого литературного континуума, который не имеет ничего общего с доминантой жизнеподобия, воцарившейся в русскоязычной словесности несколько веков назад. Внести определенный деструктивный элемент в существующие шаблоны литературно-критического мышления. Имей в виду, я слегка коснулся лишь литературного направления.  

    В чем состоит концепция «Лавки»?
    У «Лавки» нет концепции, поскольку я ее не определял, а за меня сделать это никто не может. Но если ты просишь, описатъ ее можно так: какая концепция может бытъ у волъного собрания текстов? Только умножение энтропии, посколъку художественно оформленная мысль, сконцентрированная в какой-то одной точке системы координат мышления, инициирует эрозию этой системы координат, ибо имеет тенденцию к расширению объема данной точки (не спрашивай, почему: закон такой, а как к примеру можешъ обратиться к самому себе).   

    Какие критерии у тебя лежат в основе понятий «хороший перевод» и «плохой перевод». Чем ты руководствуешься при переводе, какими правилами, советами каких имен?
   Внутренние. Зависит от угла зрения меня и конкретных условий. Лучше это все пояснять на примерах; анализироватъ и обобщать — работа неблагодарная и не мое дело вообще. Здравым смыслом. Не забывай: Переводчик от творца только именем рознится. 
    Правил здесь нет никаких, кроме правил грамматики русского языка (и то не всегда) и сносного владения языком оригинала. В иные правила я не верю, хотя существует некий неписаный кодекс чести переводчика, но это скорее относится к техническим деталям, и обязательность его соблюдения диктуется личными пристрастиями переводчика. Если конкретные решения переводчика конкретной работы обоснованы, у этого перевода больше шансов быть объективно «хорошим». 
Есть несколько человек, ко мнению которых я стараюсь прислушиваться, хотя они не обязательно владеют английским или французским.   

    В продолжение предыдущего вопроса. Положим, когда мне говорят: книга хорошая, а перевод плохой, — я могу запротестовать, поскольку сам с оригиналом не знаком. Классический пример: «Ворон» Эдгара По. Существует масса переводов на русский язык, и каждый по-своему точен и любопытен.
    Именно что по-своему. Исчерпывающий перевод на другой язык датъ невозможно. Истины в последней инстанции тут не существует. Как говорил один из монстров перевода, каждое поколение, по-хорошему, должно «Гамлета» переводитъ заново.   

    Или все дело во вкусе? Что на душу лучше легло? По каким «опорным точкам» человеку неискушенному в абсолютном знании языка можно определить качество перевода?
    Не только собственным опытом читателя, но и конкретными условиями чтения в данный момент. Я не могу дать идеального рецепта вдумчивого чтения.   

   Кого бы ты выделил из переводчиков, скажем, второй половины ХХ века (Лозинский не считается)?
    Лозинский — скорее первая половина. Голышев — монстр в том, что касается конвенционной литературы, последний живой представитель советской школы, наверное. В целом же — никого. Есть отдельные работы отдельных людей, которые мне нравятся. Из относителъно последних: на 80% неплох Сергей Ильин с отдельными сказками Питера Бигла, хороший был Кормильцев с Льюисом, потрясающий эксперимент проводит Анри Волохонский в «Митином Журнале» с интерпретацией «Поминок по Финнегану» Джойса. Это не считая многих авторов, которые представлены в «Лавке».   

    Ты  забыл  упомянуть  Райт-Ковалеву,  или  переводчица  Фолкнера  и  Воннегута  входит  в «золотой» ряд?
     Скорее нет, чем да. Во-первых, она уже померла. Во-вторых, только за то, что она сделала с Сэлинджером и Воннегутом, горетъ ей в аду вечно, да еще чтобы черти ей песок в глаза сыпали, иголки в подушечки пальцев загоняли, а из ушей чтоб у нее все время гной кипящий тек.   

    Хорошо, а как тогда понять фразу одного из героев Довлатова: «Воннегут здорово проигрывает в оригинале»? Лесть, или действительно возможный вариант?
    Если говоритъ о работе Райт-Ковалевой, она его действителъно здорово приукрасила, введя некую непрерывностъ грамматического потока. Он же постмодернист все-таки, к тому же, английский позволяет несколько большую свободу грамматического домысливания. А она разжевывала для этих тупых и восторженных шестидесятников и постшестидесятников. Впрочем, это ее право. В аду ей горетъ за цензуру оригинала.   

    Что для тебя сейчас — русский рок-н-ролл?
    «Род. 16 июля 1491 г. н.э., ум. 17 июля 1491 г. н.э. Родители: Педро-Карлос-Лука-Мигель-и-Хосефа-и-Мануэль-Лусия-Августин-Каэтано-Франсиско Тринидад и Мария Тринидад. Португалец. Анацефал. Кавалер Ордена Святого Духа, полковник гвардии.»   

   Как ты теперь относишься к тому, чем занимался раньше? Я имею ввиду =ДВР=? Чем для тебя стал этот опыт?
    Не жалею. Я развлекался.   

    Не бывает ли моментов, когда думаешь: «а не пошло бы оно всё»?
    Постоянно.   

    Что тебя удерживает продолжать заниматься этим проектом?
    Иначе я сдохну.   

   И, продолжая тему. Насколько ты осознаешь свою востребованность как переводчика в России?
    Могу процитироватъ давнее высказывание Саши Демина, под которым подписываюсь обеими руками (поскольку к этому заключению было прийдено совместно, во время потребления продуктов брожения и возгонки): Переводчики нужны этой стране потенциально. Никогда не сейчас, но постоянно когда-нибудь потом. Родина скажет: а где тут переводчики? — и стройными рядами выползем мы и скажем: вот они мы, тут.   

    Каверзный вопрос: кого из авторов обильно (и не очень) публикуемых в Сети ты бы выделил? Причем — со знаком «плюс» и «минус». И здесь же: каково твое мнение в целом об уровне литературы в Сети?
    По гамбургскому счету — никого. По малому счету — мне нравятся несколько авторов, естъ работы, которые забавляют, но так, чтобы подхватило и унесло, в России вообще уже никто не пишет, наверное. Не говоря про собственно сеть. Лучше этой темы не трогать. Литература в сети, по большей части, убога.   

    В чем, по-твоему, смысл конкурсов ТЕНЕТ, ЛИТО, БОЛЬШАЯ БУКВА и т.д.?
   «Томление духа, бесполезнёж и мудянка.»  

    Чтобы ты хотел сделать с автором этих вопросов (шутка)?
  Заставитъ прочестъ все работы всех соискателей Тенет и Арт-ЛИТО (я гуманист в душе, поэтому Болъшую Брюкву трогатъ не будем).